Сначала слышен плач
Ла Йорона часто входит в рассказ голосом. Ночью возле воды слышат женский плач, затем появляется одинокая фигура. Её ищут у реки, канавы или на дороге; белое платье и зов к детям делают встречу узнаваемой, но не обязательной во всех версиях. Библиотека Конгресса показывает именно разнообразие: одно сообщение объясняет, кто ходит по ночам, другое рассказывает всю жизнь погибшей женщины, третье существует как короткая история встречи. Когда эти формы пересказывают вместе, легко получить обманчивое впечатление единственной древней биографии. Устная традиция такого единства не требует.
Мать, которая сама потеряла детей
В известной группе сюжетов женщина после разрыва с возлюбленным губит детей в воде. Позднее её охватывает раскаяние, и поиск продолжается после смерти. Некоторые рассказчики называют её Марией, другие дают иное имя или вообще обходятся без него. Значение имеют движение к воде, необратимый поступок и возвращение к месту утраты. Однако причины поступка меняются: ревность, социальное неравенство и оставленная семья соединяются по-разному. Подменять это разнообразие уверенностью в одном преступлении определённой исторической женщины означало бы принять литературную сборку за судебное дело.
Мехико и рассказ Гильберто Кано
В другом направлении ведёт запись Томаса Дженвиера. В примечаниях к его книге о легендах Мехико указан собеседник Гильберто Кано, местный любитель старины. Эта линия подчёркивает ночное появление и городской маршрут. Здесь особенно важна передача от человека к человеку: источник сообщает, кто рассказал историю автору, но не превращает рассказчика в очевидца каждого эпизода. Городские мосты и улицы дают призраку знакомую сцену. Читатель может представить пустую дорогу и внезапный плач, сохраняя различие между местом действия внутри легенды и установленным местом события.
Рассказы за закрытыми дверями
Фольклористка Бесс Ломакс Хоуз изучала истории о Ла Йороне среди девушек в калифорнийском учреждении для несовершеннолетних. Её работа, доступная в архиве Библиотеки Конгресса, показывает, как мотивы матери, ребёнка, угрозы и разлуки звучат в конкретной социальной среде. Это другой мир по сравнению с туристической прогулкой по старому Мехико. Персонаж становится частью разговоров людей, чья собственная свобода ограничена. Нельзя заранее считать все рассказы одним уроком о послушании: один и тот же плач способен вызывать страх, сочувствие или спор о вине женщины.
Сто двадцать версий вместо единого происхождения
Фернандо Оркаситас и Дуглас Баттер сравнили сто двадцать вариантов. Их историко-географический метод искал повторяющийся каркас и отбрасывал редкие имена и локализации. Для нашей задачи эти отброшенные подробности тоже значимы: они показывают работу местного воображения. Исследователи обсуждают реконструкцию сюжета, а не доказанное возвращение умершей. Архив Хоуз, коллекция вариантов и книга Дженвиера документируют разные звенья традиции. Ни плачущую женщину нельзя уверенно свести к одному историческому прототипу, ни сходные мотивы автоматически считать независимыми подтверждениями призрака.
